Эта обитель, как и ад, была невидима для жителей Земли, хотя после жизни они именно туда и попадали. Страну эту в виде огромного котлована со странным меняющимся пространством, вмещавшим в себя любое количество людей, могли видеть только три наблюдателя, которые и посвятили часть своей жизни этому исследованию. Они могли видеть в этой обители все, они прошли для этого великое посвящение.

Один из них был из России, другой — из Ирана, третий — из Индии.

Наблюдатель из Индии считал, что туда, в этот Мировой Город, полуматериальный даже, попадают только ничтожные души. Тот, который из Ирана, считал, что туда идут почти все современные люди. Русский же полагал, что нет, только ничтожные, но иногда, по какому-то жутковатому метафизическому капризу, провалу во Вселенной, туда можно угодить случайно, ненароком, ни с того ни с сего. Говорит, что возврата оттуда нет, потому что место это якобы вне вселенского порядка — и лучше попасть в ад, к злодеям, чем туда. Индус и иранец соглашались, но отметили, что в отдельных случаях возврат возможен, но… Здесь даже они умолкали.

Элизабет, видимо, попала нормально. До своей смерти она работала в Нью-Йорке, в банке, муж был крупный бизнесмен, менеджер, трое детей, три машины, 25 суперсовременных приборов, автоматов, компьютеров и так далее. Дом двухэтажный их — 15 комнат, бассейн, сауна, сад. Религия — католицизм, хобби — никакого. Лесбийских отклонений не наблюдалось. Интересов никаких, если они не оплачены. Все дни — работа, работа и работа. Вечером — телевизор. Отпуск не брала, в выходные дни — прогулки в парке, иногда теннис. Так прошли последние 15 лет, и прошли бы еще 20, если бы Элизабет вдруг не умерла. Стрессы на работе, сердце. Впрочем, в ту обитель попадало неимоверное количество людей из ее страны: банкиров, менеджеров, президентов и так далее. Эта страна была главным поставщиком. Но таинственность состояла в том, что Элизабет при жизни отличалась одной скрытой от посторонних глаз особенностью. Она частенько дико кричала по ночам, пробуждаясь от сна, в котором не было ничего. Но, может быть, именно этого «ничего» она и ужасалась и вскакивала с постели, безотносительно-бессвязно вопя в черную пустоту ночи. Хотела обратиться к знаменитому частному психиатру, но тот драл такие деньги, что и Элизабет, и ее муж истерически отказались: они были предельно бережливы, да и самосознание росло только с увеличением счета. Его, огромного, нельзя было уменьшать, а то помрешь. Но Элизабет все-таки померла, хотя счет в банке рос и рос…

Попав в обитель, Элизабет огляделась. Ее остаточное, энергетическое, как говорят, тонкое тело тускло сияло в полутьме. И началось, и началось! Элизабет, как только попала она на тот свет, сразу захотелось оргазма, хотя голова от ошеломления и испуга шла кругом. Иными словами, ей захотелось скрасить свое существование на том свете. Но кругом было одно труположство, оно здесь было самым обычным делом, как там, наверху, — съездить в магазин за продуктами, сходить в лавку. Элизабет было обрадовалась, но потом мгновенно испугалась своей радости. В ту же минуту последние остатки того сознания исчезли в ней, и она поняла, что на самом деле она уже не она, а просто крик, тот самый, которым она визжала по ночам там; сгусток энергии крика. Вот во что она превратилась здесь. И потому радости ее не было конца. Но как только она хотела приступить, труп исчез… Вообще, здесь непонятно было, кто живой, а кто мертвый, все слилось в один мир; отличие состояло только в том, что мертвые хохотали, а живые, напротив, были тише воды ниже травы. Не было границы между рождением и смертью. Если кто-то и рождался (откуда — неизвестно), тут же умирал, потом исчезал, через день опять рождался, хихикая. Тела тоже были неопределенны: они менялись, принимали причудливые формы, не поймешь, где голова, где зад, — и весь мир этот покрывался дурным сиреневым туманом, но пространство было не наше. Время то было, то не было.

Элизабет прямо-таки обалдела от всего этого. «Если и времени нет, — мелькнуло в уме, — то хоть оргазм должен быть». И оргазм тут же случился, ни с того ни с сего. Бешеная жажда любви овладела ею. «Энергетическое» тело стало издавать какие-то звуки, серый свет полился из рук. Но в гигантском мраке превращений она не могла сразу отыскать дружески настроенное тело, подходящее для «любви». «Кто живой здесь, кто мертвый, где трупы? Кто женщина, кто мужчина? — мелькало в ее уме. — Куда они исчезают, откуда появляются, где правда, в конце концов? Где факты?»

Наконец она увидела тронувший ее воображение труп. Он шипел, звучал, одним словом — маялся. Она вдруг пожалела его и пробормотала: «Где?» Оседлала любимый труп. Оргазм состоялся, но труп исчез. Дым исходил от места любви. В слезах Элизабет оглянулась. Ее тело смякло от разрядки, но возникла тоска. Тоска от того, что любимый труп провалился куда-то. Она отошла в сторону. Вой, шепот, еле слышные крики поднимались в черно-багровое небо. В этом небе трансформировалась человеческая кровь. И небо этой обители уходило далеко-далеко, сливалось с нашим земным небом, только жители Земли его не видели, они видели голубое, бездонное, как будто чистое от крови, земное небо и любовались им, как дети.

Элизабет заблудилась. Она уже забыла о трупе, о его существовании, но тоска все росла и росла. И тогда она поняла, от чего она здесь тоскует. Это пронзило ее бедное, меняющееся неземное тело, как шаровая молния. Ее осенило, что она тоскует, потому что хочет Вечной Любви, благой и верной, чистой до конца времен. Надо было присмотреться. Шепот вокруг говорил о желании счастья. Об этом шептали все — и мертвые, и живые, и трупы, и прыгуны, и дети. Их тела исчезали, превращались в шары, откуда доносился писк, ум проваливался в бездны. Черная сперма разложения текла из полуоткрытых ртов, глаза горели, как огни ада, но все твердили одно: «Мы хотим счастья!»

«Как дико все-таки», — подумала Элизабет.

И действительно, все было дико, ибо уходило в пустоту распада, в пустоту, где даже мысли о Боге становились бессмысленными и ничтожными.

Но о счастье шептали все, уходя, исчезая, унижаясь. Одна Элизабет хотела Вечной Любви. Может быть, потому что она кричала там, на Земле, во сне отдыхая от заунывно-счастливых будней и работы. Элизабет еще раз огляделась вокруг. Копошение как вид жизни продолжалось. Оргазм был, но счастья не было.

Тогда Элизабет стала всматриваться вдаль: может быть, там есть Вечная Любовь. Ибо вокруг, где все исчезало, возрождалось, выло и суматошилось, затихая, не было надежды найти что-либо похожее на то, что можно было полюбить бессмертной, чистой любовью. А когда она там кричала во сне, внутри ее воя и зародилась эта смутная идея о Вечной Любви. Почему-то именно здесь в ней все это проснулось. Но некого было любить такой любовью. И она дико всматривалась в меняющийся страшный горизонт вдали.

И вдруг увидела там Глаз, скорее, некое подобие Глаза — в огненно-красной дали.

«Там, там, там, — почудилось в ее уме. — Там все! Туда!»

И она обнаружила, что движется — туда, в незнаемое пространство. Некое затмение в уме, и вот она в пустыне. Где Глаз и его обладатель? Там, там! И по мере приближения к нему Глаз исчезал, но она увидела фигуру на горизонте. Это Он! По мере ее приближения фигура все росла и росла; да, это был человек, но он лежал на земле, на земле ада.

Элизабет приближалась, и тело непомерно быстро росло, заполняя собой горизонт. Элизабет оглянулась и увидала, что недалеко от нее, по пустыне, в том же направлении идут люди. Туда, туда, к Нему. Гигантские руки его были раскинуты по земле, и Он лежал лицом на животе. Видно было непомерно распластавшиеся уши, похожие на крылья. Он был неподвижен.

И тогда Элизабет поняла, что это гигантский труп. Она ужаснулась, но, завороженная, шла к нему, как и другие люди-полупризраки.

— Кто это? — спросила мысленно у ближайшего к ней человека.

— Наш властелин, — был ответ.

«Властелин этого края», — отозвалось в уме.

Его раскинутые руки цепко, по-мертвому, держали, словно в объятиях, эту землю.

— Любовь искала, Вечную Любовь! Нашла труп! — беззвучно прошептала Элизабет. И по мере движения к трупу она стала каменеть и останавливаться. Шаги ее становились все тяжелее и тяжелее. Она с трудом повернула голову и увидела, что почти все люди в поле ее зрения остановились и тоже стали каменеть. Другие двигались, но все медленней и медленней…

Элизабет остановилась. Вдруг стала каменеть ее еще живая, пусть из тонкой материи, утроба, ей родная утроба, которую она раньше нежила по ночам. И постепенно все стало автоматическим, даже поцелуи детей или тайный секс.

Но все-таки! У нее было в молодости живое, трепетное тело, и она могла делать с этим телом все, что она хотела. Все было в ее власти. Что же будет теперь?

Вдруг стали каменеть ее нежные щеки; затвердели, как Смерть, и постепенно она превращалась в статую, оставалось еще, правда, личико. Начиналась новая, каменная жизнь. И все существа вокруг, а их было бесчисленное множество, превращались в статуи, замирая перед раскинувшимся вдали Трупом. И последними каменели глаза. Но — о чудо! У Элизабет глаза, только одни глаза, оставались живыми. Все каменело: лицо, губы, руки, но глаза оставались прежними — непомеркнувшими. Может быть, потому что она все еще ожидала Вечной Любви. И глаза статуи, называвшей себя Элизабет, истерически блуждали, останавливаясь то на Трупе, то на окаменевших фигурах вокруг. Мгновенно она вспомнила, как в молодости (там, на Земле) любила гладить свои колени и ноги, наслаждаться своей нежной кожей, млеть в теплой ванне. Вспомнила, как она вздрагивала всем телом от малейшего внезапного звука, боясь за себя, пронзенная до последней клеточки собственным существованием. Правда, потом все это ушло, задавили заботы, хлопоты.

Труп не шевелился, но она (точнее, ее глаза) увидела, как пространство между статуей стали заполнять многочисленные существа, бывшие люди, тихие, незаметные, поникшие, небольшой, но причудливой формы. Вокруг Элизабет мелькали тела униженных чудовищ. Перед ней возникало шарообразное тело, увитое бедовой паутиной, потом — змеевидные твари, бессмысленно извивающиеся. Эта юркая жизнь непонятных людей так и увивалась вокруг неподвижных фигур, статуй, чьи очертания навевали мысль о прошлой земной форме людей. Сиреневый туман восходил к небесам. А труп, сам неподвижный, вдруг стал отдаляться, словно сама земля под ним задвигалась…

И, наконец, Элизабет увидела тень торжествующего демона этих миров. Огромная, она появилась на небе, заслоняя, затемняя выход к далеким звездам.

Вихрь пролетел по земле, и каким-то своим существом демон этого мира приблизился к Трупу. Словно холодный эротизм Люцифера коснулся тела Трупа, и он содрогнулся. Зашевелились его огромные крылья-уши. Но Труп не взлетел, только судорога ледяного наслаждения прошла по телу.

Дьявол с ликующим криком бессмертия уходил все дальше и дальше, в глубину этого неба — в кровавую бездну этой обители, даже в то небо, где оно уже начинало сливаться с нашим, безмятежно-голубым. И демон стал впитывать в себя эту человеческую кровь, превращенную в энергию ада, багровый отблеск, который озарял этот мир.

И вдруг с неба в зареве адской энергии на эту землю стали падать капли, их было совсем немного, сгустки огненной спермы Дьявола, Князя этого мира. Лед его прикосновения превратился в огонь. Юркие существа сразу превратились в свою Антитень. Элизабет же охватило безумие. Ее глаза, закованные в камень, блуждали, следя за этими огненными вспышками. Все ее существо выражало одно: вобрать в себя эту могучую огненную влагу, расплавить ею камни — одни камни, камни в ее душе, в сердце — и выйти из статуи с гортанным криком ликующей дьяволицы: демоны и высшие силы не замечают ничтожных душ.

Ее челюсти оставались неподвижными, несмотря на отчаянные усилия, она не могла разомкнуть их, чтобы налакаться, лизнуть хотя бы атом этой спермы, той странной субстанции мрака, которая дает тварям черное бессмертие. Но все было напрасным: ее челюсти были навсегда замкнутыми. А глаза все живели и живели невиданной тоской. Тоской по этому элексиру черного бессмертия, по элексиру Мрака.

Она видела, что многие статуи вокруг жаждут того же, видела, как чуть-чуть содрогаются камни их челюстей.

В новом существе Элизабет еще появлялись прежние мысли, но внезапно врывались чужие.

В конце концов, где ее нежные груди, которые она любила ласкать в детстве, где оргазм, где ее мягкое тело, где недавнее, энергетическое, но все же живое, почему все превратилось в непонятную твердую массу, похожую будто бы на земной камень?

«Это только начало, Элизабет, только начало, — ворвались неожиданные чужие мысли, — то ли еще будет. Скоро ты не сможешь думать как раньше, все будет иным, иным…»

— Я хочу черного бессмертия, — отвечала в полубреду Элизабет.

— Странная ты дурочка. Недавно ты хотела Вечной Любви, — отвечал каменно-живой голос. — Элизабет, Элизабет, не тебе, помешанной на оргазме, мечтать об этом. Вечная Любовь приходит от Бога, а Любовь, которая от Бога, убивает похоть и страсть. Ты просто в юности начиталась книг, и теперь вдруг это вышло на поверхность, этот лепет…

— Что же мне делать?

— Примириться. Дьяволицей ты тоже не сможешь быть. Чтобы приобрести черное бессмертие, тебе, смертной зомби, надо было понять одно: как близки между собой оргазм и смерть, понять их тайную связь… Тогда, может быть, у тебя был бы шанс, маленький, но был бы…

— Мои мысли каменеют, что будет взамен?

— Скоро ты превратишься в иную тварь, милая Элизабет. Вместо мыслей будет другое. Постепенно ты превратишься в каменный — конечно, это не ваш, земной камень — в каменный шар, и тебя забросит в рассеяние, в далекие углы За-Вселенной, куда уж попадешь, там и будешь. Смотри своими псевдоглазами на статуи вокруг тебя. Но не плачь уже остатками своего сердца, Элизабет, не плачь, это тоже будет жизнь, медленная, тягучая, на многие-многие тысячелетия… Но потом ты выйдешь оттуда; ад не вечен, Элизабет, да это и не ад, а просто пыль ада. И ты опять будешь долго-долго, миллиарды лет крутиться по Вселенной, превращаясь в бесчисленных причудливых тварей в грозных неведомых полумирах. Дьявол любит причудливых тварей… А потом опять представится шанс, который ты упустила, будучи человеком… Не упусти его в следующий раз, через миллиарды миллиардов лет, — чуть неслышно закончил голос.

А огненные капли, падая на землю, вызывали к жизни цветы ада с глазами безумных существ, словно эти цветы готовы были превратиться в детей Люцифера.

Но внезапно что-то произошло, и то, что она принимала за реальность ада, исчезло, и видения Элизабет закончились. Это была таинственная полудрема, в которой трудно было различить, какие влияния проходили извне, какие из ее, казалось бы, дьяволоподобного нутра. Все смешалось в безумном преддверии ада. Последнее, что она заметила, — это гигантскую огненную стену, словно отделяющую ад от других шести миров, видимых и невидимых, окружающих нашу планету во всех ее измерениях. Элизабет, кстати, когда-то в юности случайно прочитала об этом в одной удивительной книге.

…Но постепенно она входила в новую жизнь, в жизнь ада. Никаких озарений, все ощутимо, грубо-реально и жутко. И тело ее другое, и вокруг вещественно, но в ином качестве, чем прежде, при ее уже уничтоженной той жизни, от которой остался только труп, позабытый всеми, ибо никто не хотел даже во сне думать о смерти.

…Жуть охватывала Элизабет, но, пожалуй, главным было то, что она не могла понять, почему и за что она попала в ад. Ведь в целом она вела жизнь такую же, как все. «Понятно, — думала она, — что сюда попадают те, которые причиняли людям зло». Но она ничего такого не делала. И если она не знает, за что, то, значит, многие люди, которые в основном вели жизнь такую же обычную, как она, тоже попадают в ад. Значит, у всех был в жизни, внутри них самих, какой-то чудовищный, глобальный изъян, которого они даже не замечали…

Эти мысли молниеносно охватили ее, но потом мгновенно исчезли, как будто их не бывало… Жуть трепетала в ней по мере углубления в ад, но вместе с тем странно, что ее саму что-то привлекало там, тянуло туда, в тайниках ее свободной воли. Но жуть охватывала ее все больше и больше, и вдруг она осознала, что уже входит в ту сферу ада, которая означает ад одиночества, тотального и безысходного, ни единой души, никакого отклика, одна мрачная, бесконечная пустота…

Наблюдатели решили отдохнуть.

— Но куда же ушла божественная, онтологическая подоснова этих людей, данная всем, образ и подобие Божие? — спросил иранец.

— Она ушла в свой первоисточник, — ответил индус.

— Но как же они тогда вообще существуют? — возразил русский. — Тут что-то не то.

Индус пожал плечами, и они пошли в таверну, расположенную под огромным цветущим деревом, чтобы пить душистый зеленый чай и тихо беседовать о Боге в Самом Себе.