Коля Голиков был человек полусвободной профессии. Это всегда его радовало. Но сейчас настал пик его богемной жизни. Картинки его неплохо продавались, жену свою он превратил в любовницу. Сыночка отослал к прабабушке. Да и годы Голикова не враждовали с его ощущением жизни: простучало ему всего 30 лет.

Но однажды, выглянув в окно своей квартиры на небоскребную Москву, он решил демонстративно для самого себя выпить в одиночестве. Полез в дорогущий холодильник, тупо выставил оттуда колбасу, налил себе полстакана исключительно шотландского виски и замер на стуле в предвкушении. Но вдруг ужаснулся. Испугался он собственной тени, на которую случайно взглянул.

Тень была до боли не похожа на его собственную, привычную тень. Обалдев, Голиков захохотал, не веря своим глазам.

Тень оказалась непохожей в том смысле, что она вообще ни на что не походила. Так, какое-то несвоевременное чудище без всякой надежды. Что было понятно, так это длинные, как сабли, уши.

Коля же был человек современный. Выругавшись для приличия, он стал бродить взад и вперед, образуя тень, в которую и впивался своим каким-то ненасытным взглядом. Он невзначай подумал, что сошел с ума. Но не поверил. Голова на месте, мозг тоже. К тому же Голиков еще при жизни познакомился с психиатрией — недаром жена работала в сумасшедшем доме.

Отбросив эту суетную мысль о безумии, Голиков сосредоточился на чудище.

«Значит, это — я», — пробормотал он, указав пальцем на тень.

И тогда завыл. Тихонько так, потаенно, чтобы мир не слышал его.

«Куда бы исчезнуть», — подумал он.

Потом осенило. Подбежал к зеркальному шкафу, глянул: увы, все на месте, там, в зеркале, он свой, обычный и в чем-то непревзойденный Коля Голиков, человек. А тень ложилась все та же, нечеловеческая.

Самое время было выпить, но Коля так расстроился, что, забыв обо всем, выбежал на улицу.

Город встретил его шумом, трескотней, потоком машин. Поблуждав некоторое время среди лихо-озабоченных людей, он ринулся, звякнув по мобильнику, к своему формально лучшему другу Мише Зябликову, портретисту. Он жил рядом.

Зябликов встретил его призрачной улыбкой. Квартира эта была его мастерская. Голиков сел на стул перед портретом немыслимого какого-то человечка и заплакал.

Миша до того не ожидал такого, что уронил кисть и полез за водкой, ни о чем не спрашивая. Голиков почти рыдал, и только когда Миша осторожно спросил: «Коль, что случилось, в конце концов? Кто-нибудь помер?» — Голикову стало стыдно, и он уцепился за мысль о смерти. Не говорить же о том, что случилось с его тенью.

Он, еле соображая, пробормотал:

— Да, Миша… Помер тут один… Ты его не знаешь.

Зябликов удивился:

— Да я, Коля, всех знаю. И твоих друзей в том числе. Не темни, пожалуйста.

— Да ты его не знаешь… Витя Мельников, друг детства.

— Да как же не знаю, — возмутился Зябликов. — Витю Мельникова каждая собака знает…

Голиков ошалел, взглянул на портрет немыслимого человека и еще больше ошалел.

«Взгляды мои какие-то нечистые стали», — надрывно подумал Голиков.

Зябликов между тем набирал номер Мельникова, сам не зная почему. Очень его расстроили рыдания Голикова, что-то он в них почувствовал нехорошее, почти загробное.

Коля же совсем растерялся и тупо смотрел на немыслимого человека.

— Витя, это ты? — услышал Голиков слова Миши.

Ответ, видимо, состоял из матерных слов, поскольку Зябликов запыхтел и отключил мобилу.

— Он жив, — улыбнулся Миша.

— Это не тот Мельников. Мой — умер, — тихонечко ответил Голиков.

— Ох, Коля, Коля, — вздохнул Зябликов. — Не морочь мне голову. Сейчас даже о друзьях не рыдают, как ты рыдал… Ладно… Не хочешь говорить — не надо… Давай помолчим или выпьем.

— Прости меня, Миша, — робко сказал Голиков и подсел к водке. — Я теперь стал жилец с того света.

Зябликов задумался и разлил водку. Но Коля уже искал глазами свою тень.

Тень никак не давалась в руки. Голиков даже пошарил вокруг, как будто его тень стала существом. И, чтобы найти ее, невозникающую, он вышел на кухню. И завизжал, увидев ее. Тень выросла, особенно разметались уши, словно они превратились в неведомые крылья. К тому же он почувствовал, что тень растет на его глазах, громаднеет, ползет под потолок. Вид сверхъестественный. Потом вышел Зябликов со стаканом водки в руке. И выронил его, разинув рот.

Сначала Зябликов хотел убежать, но вместо этого замер. Коля, вдвойне перепугавшись, ни с того ни с сего бухнулся перед ним на колени и умолял не уходить, а что-нибудь посоветовать.

Миша осторожно снял его с колен и чуть не заплакал.

— Вот в чем дело. Я, Коля, тебя жалею. Ты только не пугай меня. Ты кто на самом деле?

Голиков заорал:

— Водки!.. Водки!..

Одни эти слова подействовали на Зябликова успокаивающе. Он вытащил Голикова из кухни, как все равно больного, и они разом оба, похожие на покойников, выпили залпом все, что было.

Голиков, очумленный, сел в кресло и хриплым голосом рассказал своему Мишеньке, который как-то сразу стал его закадычным другом, все.

Под конец Зябликов встал в позу Аристотеля и изрек:

— Коля, ты только с этим к ученым не ходи. Замордуют. И к экстрасенсам тоже — ни-ни. И вообще помалкивай. Ученые примут тебя за психопата, духовные — за беса.

— Что же делать?

— Да живи, как живется, Коля… Как можешь… Только научись свою тень скрывать… Знаешь, я растерялся, а иной еще прибьет тебя…

— Как скрывать?!!

— Научись…

— Да я больше боюсь, что она меня съест… Вберет в себя… Проглотит… Я сам тенью стану… А она — живым существом! — истерично проговорил Голиков.

— Ладно… Ты мне дурдом не устраивай…

Но Зябликов все-таки осторожно покосился — тени не было.

Расстались друзья почему-то холодно.

Для Голикова началась новая жизнь. Тень свою от людей он прятал. Если появлялась, отскакивал, шарахался, убегал в угол какой-нибудь, где тень не падала. Картинки его, между прочим, стали продаваться еще лучше. Голикову показалось, что в этом ему подмогнула тень. Такая ситуация напугала его, и деньги за картины он старался быстрее потратить или отдать друзьям — от беды подальше.

Тень уже не росла, а становилась как-то субстанциональней и живей. Даже чуть-чуть самостоятельней.

Голиков наконец не выдержал и обратился к специалисту по сверхъестественному. Эксперт был полутайный, как бы подлинный, и адрес вручил ему переменивший свою точку зрения Зябликов.

Эксперт, высокий старик, похожий на спятившего зрелого Дон Кихота, встретил его ласково и с чаем.

— Денег за духовные услуги не беру. Богом это запрещено, — ободрительно сказал он.

Голиков все рассказал. Эксперт помолчал минут десять. Потом сухо заявил:

— Случай — не вашего ума дело, Голиков. Причины и суть не могу вам поведать, потому что все равно не вместите, а если вместите, то умрете. Одно только могу посоветовать: живите как ни в чем не бывало. Плюньте на вашу тень. Непосредственной угрозы для вашей земной жизни она не представляет.

У Голикова потяжелели ноги:

— А для неземной?

Эксперт развел руками.

— Здесь очень много вариантов и возможностей. Не забивайте себе голову неземной жизнью. Не вы там хозяин.

…Голиков не стал забивать.

«Я существо невечное, — размышлял он, — что мне о вечности заботиться. Но все-таки боязно». Страх, хоть и мелкий, был, но под рукой на этот случай всегда была водка.

И наконец счастье улыбнулось ему. Не все коту побои. Встретил девушку. И где-то ее полюбил. Жену пришлось бросить.

Лена была существо нежное, впечатлительное и трусливое. Единственное, чего она не понимала, — это то, почему и за что она попала на этот свет. Голиков так в нее влюбился, что в пылу любовной горячки почти забыл о своей тени. А зря.

На третий день уже постельного их бытия Лена, проснувшись, увидела тень приподнявшегося над нею Голикова. Тень была до безобразия сверхъестественной и зримой. Леночка, которая улицу-то переходить всегда побаивалась, потеряла сознание. Обморок был глубок, но жизнь не задел.

Очнувшись, Лена собралась с духом и попросила его покинуть эту квартиру раз и навсегда.

«Я не за него, а за эту тень выйду замуж, если с ним буду жить», — пробормотала она про себя.

И потом подошла к зеркалу, любуясь своим существованием.

Голиков, сколько ей ни звонил, получал один ответ: «Я девушка нежная, трусливая и за сумасшедшую тень замуж не выйду».

Это окончательно сломило Голикова. Он запил, да так, что непрерывно пил всю оставшуюся жизнь и после смерти тоже.