Петя Повесов проснулся на диване в задумчивости. Что-то с ним случилось во сне. Вообще-то, Петя отродясь не любил сны. Зачем ему, почти тридцатилетнему здоровому парню, видеть сны? Повесов зевнул и, чтоб заглушить событие, решил сразу же, с утра, хлебнуть водки. Дело-то было пустяковое: не то чтобы ему снился страшный сон, и кто-то кричал там из убитых им, а просто во время полунебытия с умом Пети стало не совсем ладно: ум как бы освежился и уже в чём-то не был похож на его прежний ум. Но поскольку Петя жил не умом, а животом (он, кстати, полагал, что разум человеческий находится в животе, где-то в солнечном сплетении), это событие не слишком его оглушило.

Оглушить-то не оглушило, но впервые в жизни Петя по-серьёзному задумался.

Объяснимся: Петя уже несколько лет служит киллером и довольно удачно. Такая уж у него была работа. Как-никак, а на хлеб надо зарабатывать, он в конце концов не медведь, чтобы его бесплатно кормили в зоопарке.

Преступная организация, к которой принадлежал Петя, хотя и была с большими связями «наверху», но одновременно страдала порой вялостью и заторможенностью. Но ей изумительно везло, несмотря на то, что глава структуры, бандит с большим стажем и образованием Емельян Цветочный, на редкость был склонен к приступам меланхолии и запоям. Правда, звёзды явно сочувствовали ему. Сегодня Повесова вызывали к главному по делу. Сам Петя уже недель пять никого не убивал и без работы откровенно скучал.

А скука действовала на него угнетающе, тем более к запоям или к дружбе он не испытывал влечения. Выпив всё-таки для порядка грамм двести, не больше, Повесов перехватил такси и вовремя прибыл к главному.

Квартира Цветочного почему-то напоминала аквариум, а сам он — поседевшего в тюрьмах зоолога. На диване, в гостиной, спала девка, совсем обнажённая. Цветочный увёл Петю в обширный, прямо барский клозет, а сам сел, закурив, на толчок: это была его любимая поза, когда он давал киллерам или кому-нибудь ещё важные указания и задачи. Петя приютился в углу, только что не на ночном горшке.

— Уволить надо вот этого человека, — Цветочный вынул из кармана большую фотографию и ткнул в неё пальцем.

«Уволить» означало убрать из состава живых и перевести в разряд мёртвых. Вполне ясное и лаконичное выражение.

Петя взял это фото мужчины средних лет и почему-то понюхал его. Цветочный беспокойно глянул наверх, ничего там особенного не увидел и дал Повесову необходимые данные. Остальное: использовать привычки «увольняемого», выследить жертву и т. д. — было уже работой Петюни. Объяснений, почему, например, объект переводился в разряд мёртвых, естественно, никогда не давалось. Это было в сугубой компетенции главного и его ближайшего окружения. Повесов хмыкнул.

«Рутинное дело, — подумал он. — Объект как следует не защищён». Цветочный привстал и повёл Повесова в столовую: угостить коньячком. Таков был полуритуал… Повесов не стал откладывать дело на потом и уже на следующий день приступил к визуальной обработке объекта: мол, каков он в действительности, а не в отражении, когда и где бывает, где пьёт и т. д. Надо было всё точно проверить, а то не дай Бог убьёшь не того, кого следует, а похожего на него, как случилось однажды с киллером из Сухой банды.

Наконец Повесов неторопливо всё просчитал. Надо было действовать. Переводимый в разряд мёртвых как раз должен был выйти из своего дома, когда Повесов со своей пушкой приютился в укромном месте, ожидая. Объект вышел, а Петюня матюгнулся. На руках переводимый в мёртвые держал девчушку лет трёх, видимо, свою дочку. По инструкциям, Повесов всё равно должен был стрелять, потому что, во-первых, не надо промахиваться, а во-вторых, девчушка не помеха. Но тут первый раз в жизни в уме Петюни что-то дрогнуло, и, соответственно, рука опустилась. Момент был упущен, тем более объект довольно стремительно сел в машину и укатил. Птицы провожали его своими надрывными криками…

Петюня так и остался с разинутым ртом, опущенной рукой и колебаниями в уме.

Он сам был крайне изумлён, что не выстрелил. «Неужели жалость?! — подумал он. — Этого не может быть, потому что такое, в натуре, не бывает». Он задумался и приписал неудачу своему уму, который в тот момент нарушил его душевное равновесие.

«Поганой метлой бы такой ум», — уныло подумал он. Но дело приняло серьёзный оборот. Судя по информации, имеющейся у Петюни, объект наверняка укатил не куда-нибудь, а на дачу, где была охрана. А ведь Цветочный — он всегда отличался точностью, несмотря на свои запои, — давал жёсткие сроки, и сегодня был как раз последний день, когда объект ещё мог прогуливаться по белу свету и дышать его чистым воздухом. Но уже вечером, по Цветочному, он не должен был значиться в списке живых.

Петюня так обстоятельно готовился к отстрелу, так был уверен в себе, что дотянул до последнего дня. И теперь к ночи ему предстояло отчитаться перед Цветочным. А тот бывал жесток, это зависело порой от того, в меланхолии он или нет. Если «нет» — то бывает и мягок, сговорчив, если в меланхолии — хоть плачь.

Но Петюня надеялся на свою судьбу, на цыганские карты, которые всегда были на его стороне и, наконец, на Цветочного, который даст дополнительные дни. Но сердце всё же ёкало, в гневе Цветочный может и пулю всадить в центр тела, там, у себя, в клозете. А может и охраннику дать какой-нибудь дикий приказ. Вдруг с проблемой срока было связано что-то важное или даже исключительное. От страха Петюня, прежде чем идти к Цветочному, зашёл к знакомой путане. Но это помогло лишь на золотые мгновения…

Но Цветочный встретил Петюню прямо с объятиями: даже поцеловал в ухо. Повесов совсем обалдел, что это — гротеск, и сейчас его повесят. Но Цветочный потянул его к бутылкам доброго французского коньяка, усадил не в клозет, а за круглый стол и шепнул даже, что их покровители вполне довольны им.

Повесов только моргал и шлёпал губами. «Как это ты управился ловко, в последний день», — умилялся Цветочный и торопливо вынул пачку зелёных.

— Вот окончательный расчёт. Твой гонорар, душка. Доллар к доллару. Посмотри, какие они красивенькие, — хихикнул Цветочный и поднёс к свету стодолларовую бумажку. — Как девочки на пляже.

Но этот юмор длился мгновения. Глаза Цветочного опять стали ласково-жестокими. За эту странную «ласковость» братки из ближнего окружения нередко называли его «Цветком», а в моменты полного благодушия — «Цветочком». Но Повесов, конечно, не осмеливался его так называть.

— Хохороны были назначены на среду, — закончил вдруг Цветочный и передал зелёные баксы Петюне. Он так и сказал «хохороны» — прямо из Чехова; в отрочестве Цветочный много читал, а потом сломался в этом отношении.

Дрожащей рукой Петюня сунул увесистую пачку зелёных в карман грязного пиджака, выпил разом стакан французского коньяку и был рад, что шефу вдруг позвонили — можно было выкатываться из квартиры колобком. Опасливо взглянув на охранника, Повесов юркнул за дверь и был таков… Дома обзванивал кого надо, стараясь уяснить, что же случилось на самом деле, осторожничая при этом, чтоб не вызвать подозрения. Встречался. Из разговора с коричневым от загара, весёлым Гогой, из своей же группы, Повесов выяснил, что уволенного-де нашли мёртвым на даче его родственники, а дочка вообще ни при чём. Как жила, так и живёт, кому она мешает.

Петюня широко вздохнул и подумал: «Значит, другие убрали, а наши подумали на меня. Опасно, но пока пронесло».

Но Цветок не отступал от него, через три дня звякнул опять, пригласил в туалет и, счастливый, улыбающийся, поздравив с безупречно выполненным заданием, тут же назначил уволить из книги живых ещё одного.

— И не тяни кота за хвост больше, Петюня, не тяни до последнего дня, — шеф дружелюбно похлопал Повесова по щеке, — учти, это важный объект, и мы решили его дать тебе, а не Гоге. Гордись этим. А потом будет длительный перерыв. Катись хоть на Канары…

Цветок обнял Петюню, поцеловал и добавил:

— А ещё я тебе по-братски скажу: не скучай после… Будешь скучать — пропадёшь…

Петюня горько вздохнул.

— Ты ещё молод. Может, решим и пошлём тебя за бугор, в Оксфорд или Кембридж, изучать права человека. Юристом станешь или правозащитником. Ты к этому вполне подготовлен, — хохотнул Цветочный. — Ну, шутки в сторону. Ты парень сообразительный, не тюлень…

Петя на радостях было поплёлся к выходу, но Цветок окликнул его:

— Петя, одно только запомни: не читай Достоевского… Смотри у меня: сломаешься. Будешь читать его — убью.

…Нового увольняемого Повесов на этот раз просчитал довольно быстро. Его было даже легче подстрелить, чем первого. Петюня выбрал место, время, всё было удачно, и ждал, когда подъедет машина с объектом. О предыдущем случае он старался не думать — мало ли, что бывает на свете. Гога не раз говорил ему: «Смерть, дорогой, дорог не знает, для неё все пути открыты», — и громко хохотал при этом.

Впрочем, Петюня не удержался и побывал на «хохоронах»: уволенный лежал смирно, и не похоже было на то, что его вообще кто-либо убил.

Наконец, место, где Петюня сидел, поджидая нового увольняемого, оказалось до того уютное, что он даже вздремнул и чуть было не проспал приближение объекта. Хлопнула дверь машины, объект был один, без шофёра, и он медленно вылезал из своего «Мерседеса». Петюня спросонья нацелился, но несмотря на такое его состояние, проблем в смысле застрелить не было. Только нажми, да и всё. Повесов целился, естественно, в голову, но краем глаза заметил огромный жирный живот объекта. Мгновенно в его сознании опять что-то сломалось: скорее всего, это была молниеносная жалость даже не к объекту как таковому, а к его животу, такому нежному и жизнелюбивому. Одним словом, Петюня выстрелил не туда. Объект молниеносно исчез в подъезде своего дома. Петюня не препятствовал ему: он так ошалел, что замер, как заяц перед змеёй. «Невозможно… это просто невозможно», — только бормотал он про себя. Одурев от непонимания, Петюня тем не менее лихо сбежал и сам юркнул в свою приспособленную для таких событий машину. Мокрый, Повесов вернулся домой.

Стал раздумывать: как могло такое случиться?! Вспомнил свой давешний непонятный сон и запил, решив, что ему каюк. Цветочный никогда не простит ему такого промаха. Убьёт или отправит навсегда в дурдом: при его деньгах ему стоит только пальцем пошевельнуть, и любого здоровяка упрячут в психушку как опасного маньяка. Объект же, перепуганный насмерть выстрелом, наверняка тут же куда-нибудь смылся: возможности у него в этом плане большие, и ищи его свищи. Петюня пил запоем три дня. Даже путанок не приглашал. Под конец дошёл до того, что целовал бутылки с пивом. На четвёртый день раздался роковой телефонный звонок. Обречённо Повесов снял трубку.

— Где ж ты, падло, пропадаешь? — загудел в трубке весёлый голос Цветка. — Небось, запил на радостях? А деньги тебе, что, не нужны? Приходи, получишь своё.

Повесов подумал: разыгрывает. Придёшь — повесят. Но если уж конец, то скорее. Сбежать бессмысленно: нет у него тех возможностей, что у объекта-толстяка. Найдут и тогда уж наверняка прирежут, как курицу. Тот же Гога: он ведь у них ювелир по части пёрышка. Огнестрельное оружие не уважает, хотя и в нём мастер. А горлышко так перережет, что прямо хоть стакан под кровь подставляй и пей пополам с водкой. Хороший коктейль — Гога такой напиток очень ценил. А ежели не сбежишь, придёшь сейчас, то кто знает, может, и помилуют. Шанс есть. Голову, конечно, оторвут, но в целом вдруг помилуют. Цветок встретил Петюню с улыбкой:

— Хохороны уже состоялись. Молодец!

Петюня чуть в обморок не упал, но Цветочный подхватил его и повёл вглубь квартиры.

— Какой ты нервный стал, Повесов, — удивился Цветочный. — Учти, барышни в киллерах не ходят. У нас тут пока ещё не институт благородных девиц… Давай, давай, великие доллары ждут тебя, и они не пахнут: кровь легко смывается.

Петюня получил свою пачку и истерично хотел было просто смыться: быстро и немедленно, ни о чём не расспрашивая, а то ещё нарвёшься на какой-нибудь бред. Но Цветочный остановил его.

— Ты знаешь, после таких блестяще выполненных заданий с тобой хочет познакомится очень крупный человек. Он из серьёзной, могущественной мафиозной структуры, которая, кстати говоря, нам слегка покровительствует. Идём туда, видишь дверцу?

У Петюни ум-то отнялся, но сердце от радости забилось: может быть, дело оборачивается крупными деньгами.

Они вошли в шикарный кабинет, в западном вкусе, по стенам, правда, стояли антикварные шкафы, но с плотно закрытыми дверцами, без стёкол. «Что там, наверное, мало кому известно», — вздохнул Петюня. За большим столом из красного дерева сидел пожилой господин, относительно скромно одетый. Цветочный указал Повесову место, а сам сел напротив, рядом с господином. Цветок приветливо, тем не менее, улыбался Петюне. Но на столе не было ничего, даже привычного французского коньяка по двести долларов за бутылку. Это Петюню чуть-чуть насторожило, но он добродушно выпалил:

— Ну а как прошли последние хохороны?

Цветочный вдруг резко ответил:

— Похороны, как и предыдущий раз, прошли нормально. Плакали. Но ты, Повесов, что, нас за идиотов принимаешь? Ты думаешь, мы не знаем, что ты не убил этих двух последних уволенных? Их вообще никто не убивал, включая посторонние структуры. Но тем не менее, они умерли. Просто так. Диагноз: остановилось сердце.

И тут уж улыбнулся пожилой господин, несколько обнажив свои странные, не совсем похожие на человеческие, зубы. И вмешался, обращаясь к Петюне:

— В этом и загадка. Может быть, вы объясните, дорогуша, как это вы умудряетесь отправить на тот свет людей, не прибегая к вульгарному насилию и даже не контактируя с ним вообще? Кстати, никаких следов яда в теле этих важных персон не обнаружено.

Петюня, правда, не упал на пол, но покачивался на стуле, как китайский болванчик.

— Не строй из себя придурка, Петя! — прикрикнул Цветочный. — Дело серьёзное. Уже насчёт первого объекта всё было ясно. По той простой причине, что, во-первых, ты не стрелял, хотя это была последняя возможность, срок кончался. Но ты должен был убить — всякие другие варианты исключались из-за их абсурда. Когда уволенный примчался на дачу, до конца срока оставалось совсем немного. На даче была охрана, собаки — замочить его там было почти невозможно, да ты и не был в том районе. Тем не менее, объект умер — и точно в срок. Это во-вторых. Значит, ты не стрелял в него, имея столько возможностей ранее, только потому, что знал — он умрёт. Следовательно, ты убил его каким-то иным, непонятным человеку способом. Но на всякий случай я решил проверить ещё раз. И что ж, история в точности повторилась. Ты только на вид придурок, Петюня, а на самом деле ты должен объяснить нам, кто ты.

— И с кем он связан, — доброжелательно и широко улыбаясь, блеснув зубками, сказал пожилой господин. — Но главное, милейший, вы обязаны раскрыть это ваш удивительный способ расправы с людьми. Приём, который исключает всякие пошлые способы душегубства, которые всем культурным людям уже давно надоели… Я, дорогой мой, представляю очень внушительную структуру, и, чтобы выяснить наш вопрос, мы с вами сейчас поедем, с охраной, разумеется, в одну уединённую виллу, всего километрах в трёхстах от Москвы. И поговорим там по душам, но всерьёз. Там у нас есть и подходящая лаборатория для разного рода исследований. — И пожилой господин дружелюбно-угрожающим жестом пригласил Петюню встать. — Там с вами поговорят, в случае надобности, весьма образованные люди, спецы, например, в сфере аномальных явлений и других ненормальных ужасов.

— Молчать или играть в дурака, Петюня, бесполезно, — добавил Цветочный. — Там и мёртвым могут быстро развязать язык, превратив их в отменных болтунов.

Пожилой господин захохотал и похлопал Петюню по плечу:

— Для нас нет ничего невозможного!

Петюня, наконец, понял: ему каюк, но каким способом, он ещё не предвидел.

Под стулом, где он сидел, образовалась огромная лужа. Но Петя, повинуясь, встал.