Саша Кренов, мужчина лет 30, больше всего на свете любил существовать. Хлебом его не корми, только дай существовать. На мир смотрел как на химеру, а вот на своё существование — нет.

«Это совсем другое дело, чем мир, моё существование», — в полном довольстве говорил он окружающим.

Окружающие злились, но молчали. Никто из них, кроме одиноких личностей, живущих в лесу, не считал себя химерой. Обижались, но и не спорили об этом.

Сам Кренов жил загадочно, то есть неизвестно как. Квартирка, одинокая, правда, была у метро «Филёвский парк». А вот насчёт минимальных денег было совсем непонятно: откуда они брались. Впрочем, никто его об этом и не спрашивал.

Петя Камышов, его дальний приятель, вообще его не понимал.

Бывало, сидит Сашенька в Филёвском парке на пеньке, и часами там сидит, как будто даже ни о чём не думая.

— О чём думать-то, — говорил он. — Я наслаждаюсь своим существованием и тайну эту храню, вот и всё. Могу восемь часов подряд, рабочий день ваш так называемый, сидеть на пне и существовать. Зачем мне мысли, они только мешают.

Камышов злился и говорил, что надо жить, а не существовать. Правда, под «жизнью» он сам имел в виду нечто неопределённое и порой весьма и ему самому противное. «Тьфу, тьфу!» — плевался он тогда. Привёл он раз к Сашеньке своего приятеля Серёгу Голубкова, тоже 30 лет, но уже с двумя малютками, Настей и Олей. Насте было лет восемь, а Оле пять.

Кренов в это время сидел на пне: только так он принимал гостей.

Серёга сразу завёлся.

— Тебе вот хорошо, — чуть не завыл он. — Ты существуешь, а я в бреду живу. Жену мою раздавило бульдозером. Да я и без этого случая в бреду жил. А теперь ещё малюток кормить надо…

Сашок ответил:

— А что ты делаешь?

— Книжечки продаю. По электричкам. Бизнес такой есть.

Камышов с грустью и надрывностью посмотрел на приятеля.

— А чего ж водку-то пьёшь, раз у тебя малютки? — хмуро спросил Кренов, осуждающе посмотрев на Сергея.

— Я, Саша, бред бредом выгоняю. Иначе не проживёшь. Бред жизни прогоняю бредом водочки. Очень помогает. Водка, она лучше, чем жизнь, — заметил Голубков.

Дальше разговор особо не клеился. Расстались.

Денька через три, когда Голубкову совсем стало невмоготу, Камышов стал советовать ему:

— Серёга, ведь у тебя Настя — вещунья. Ей восемь лет, а она вещает. Про неё ведь чудеса рассказывают. Найди ты какого-нибудь толстопузого, путь он ей деньги платит за её речи. От её речей ведь с ума сойдёшь. Серьёзная девочка.

— Я уже думал об этом, — с болью ответил Голубков. — Да Настя не велит: за деньги вещать не буду, — так и сказала. Умру, но не буду.

Камышов развёл руками. Воцарилось молчание.

— Вот что я тебе тогда посоветую — Сашка Кренов чуть-чуть с загадкой. Не от мира он. Так ты залезь к нему в квартиру: может, чего там есть. В его отсутствие, конечно. Накормишь малюток.

— Хорошая идея, — вдруг согласился Голубков. — Думаю, я его этим не обижу. Только как и когда?

— По средам Кренов куда-то уезжает. Живёт он один. Отмычку я тебе дам, мне один алкаш подарил её на день рожденья. Только поделись со мной. Хотя бы кефирчиком каким-нибудь?

— А соседи?

— Соседи у него дырявые. Трусливые очень. Не то что на лестничную клетку — из клозета своего боятся выходить.

Тяжело вздохнув, но вспомнив о малютках, Голубков согласился.

Среда выпала солнечная, просветлённая какая-то.

У Голубкова, однако, дрожали руки, пока он открывал дверь. Битый час возился, никак не мог открыть. Пыхтел только. Но соседи не высовывались. Наконец открыл. И рот раскрыл от изумления. Квартира была, в основном, пуста. Одна кровать в углу, да подобие стола и стулья. В другом углу нечто похожее на шкаф. Один холодильник только походил на себя, и стоял он в кухне. Больше там ничего существенного не было, да и в комнате тоже.

Голубков обыскал всю квартиру — ну ничегошеньки, кроме подушки, одеяла и рваного пиджака, не обнаружил. Какие уж тут доллары. Сунулся в холодильник — там, правда, было немного по-спартански скромной жратвы.

Серёга уселся за стол, чтобы выпить кефирчику. Только глотнул, как в квартиру зашёл сам Саша Кренов. Сергей окончательно обомлел.

Не зная, что и как, стал просить прощения.

— Умоляю, Сашок, прости, — забормотал Серёга и чуть не заплакал. — Малютки голодают. Хотел вот кефиру им принести, да вот самого потянуло глотнуть. Прости!

Кренов выслушал его довольно флегматично.

— Пожалей малюток-то, пожалей. Меня засадят, они помрут.

Кренов осмотрелся и сел на поломанный стул.

— Ну ладно, — сурово ответил он. — Зови малюток-то. Позвони им. Видишь, у меня сумка. Поедим.

Серёга не знал, что у Кренова есть телефон. Как сумасшедший, бросился, позвонил Насте и велел прийти с Олей, дал адрес, благо, рядом.

Когда Настя и Оля, весёлые, вошли в квартиру Кренова, Серёга уже починил дверь.

— Всё в порядке, Сашок, — робко заявил он.

Сели за подобие стола. Кренов, как всегда, был счастлив своим существованием и невозмутим. Серёга, которому на радостях нашли даже 100 грамм водки, раскрасневшись, удивлялся:

— Какой ты всё-таки своеобычный, Сашка, какой своеобычный…

Детишки тихонько ели. От волнения Серёга захмелел и упал со стула спать.

— Ты мой друг навеки, Сашок, — успел он только проговорить, падая.

— Надо папочку уложить, всё-таки, — пролепетала Оля.

Саша достал из шкафа пиджак и расстелил его для Голубкова у стенки. Для детишек он снял свой приличный плащ и уложил их на него, прикрыв своим одеялом. Детишки наотрез отказались лечь на единственную кровать, сказав, что они хотят спать под боком у папы. А к кровати, мол, они вообще не привыкли. Свою подушку Кренов, конечно, отдал им, а сам притулился у окна на столе, чтобы сторожить их сон.

Не раз он вставал и проверял, как они дышат, поправлял одеяло. Голубкову положил под щёчку всё, что у него оставалось мягкого.

Такой любви, наверное, ещё не было со дня сотворения мира. Во всяком случае, так думал Голубков во сне.

Через час Настенька проснулась и попросила Сашу Кренова почесать отцу пятку.

— Мы с Олей всегда так делаем, каждую ночь, иначе папа может умереть. Оля спит, а я устала. Помогите.

Саша с удовольствием и жалостью к чужому существованию полчаса, если не больше, почёсывал у Серёги пятки. Настя, необычно утомлённая, только следила за ним глазами.

Потом она сказала «хватит» и поцеловала Кренова.

— Что-то не хочу спать, — сказала она.

Они сели у окна, у поломанного стула. Глубинная московская ночь смотрела им в души. Ночь была прекрасной.

— Теперь мы будем жить все четверо одной семьёй, Настя, — сказал Кренов. — Хорошо?

— Хорошо, — ответила девочка.

— А я буду твоим другом.

— Нет, — возразила Настя, — ты просто мой маленький любимый сыночек.

Тут впервые в жизни Саша Кренов обомлел.

— Почему так? — ахнул он.

— Это правда, — и вдруг лицо Насти стало неузнаваемым. — Ты будешь моим сыном в далёком, далёком будущем, когда мир будет другим.

— Конечно. Что ж тут особенного, — голос Насти вдруг изменился, словно это уже не была девочка восьми лет. Голос стал таинственным, но не похожим на голос взрослых.

— И ты можешь видеть конец света? — наконец пришёл в себя Кренов.

— Если захочу. Я видела конец этого мира. Только не знаю, когда такое будет.

— И что?

— На небе будут две луны, и люди станут маленькими и злющими, злее самых лютых теперешних убийц на всей земле.

— Почему?

— Жизнь их будет очень короткой, — девочка расширила глаза от ужаса. — Всего десять лет. От этого они и станут такими. Самих себя будут грызть, проклиная краткость своей жизни.

— Ты правильно говоришь, Настя, — удивлённо ответил Кренов и погладил девочку по голове. — В некоторых древних книгах тоже подобное пишут.

— Я не читаю книг. Я сама всё вижу, — тихо шепнула Настя. — А когда это будет?

— Очень не скоро, Настя. В далёком-далёком будущем.

— Значит, утром мы спокойно позавтракаем? — Настя опять превратилась в девочку 8 лет.

— Конечно. Обязательно. Я ведь твой сын. И приготовлю для тебя завтрак.

Настя согласно кивнула головой.

— Знаешь, Настя, — судорожно сказал Саша, — эти времена наступят, когда клопы начнут плакать.

Девочка изумилась.

— Мой папа сказал вчера, что видел у нас на стене клопа, который плакал! Да, да, он плакал! Может быть, считал, что его скоро обидят, раздавят, например.

— Успокойся! Твоему папе всё это показалось. Когда клопы начнут плакать — в это время даже розы будут кричать от боли! А сейчас все растения молчат.

Настя успокоилась.

— Пойдём спать, — сказала вещунья, — ты мой сыночек, поэтому ложись со мной рядом.

Кренов согласился, и она согрела его своим дыханием. А он прикрыл одеялом измождённое от недоедания детское тело своей будущей матери. Так и спали они мирно и тихо все вчетвером, Серёга, Оля, Настя и Саша.

Так образовалась новая семья.