— Опять воет! — сама полувоюще закричала Катя Мелова на кухне коммунальной квартиры, которую должны были скоро расселять. — Опять воет, подлец! Он же не один здесь живёт!

— Нас много! — заголосили остальные собравшиеся на кухне.

Дело происходило в заброшенном московском районе в середине девяностых годов. На вид Кате было всего лет тридцать.

— Веди нас, веди, Катя! — орал посреди жильцов Никита Мраков, пожилой мужик, обросший, как леший, и с выпученно-оголтелыми глазами. — Веди нас к нему!

— Покою нет, покою! — взвизгнул старик Акимыч, брызгая слюной. — Покою!

— Ведь ещё десять дней не прошло, как там, в углу, Петя Тараканов повесился, — запричитала старшая сестра Кати Наталья. — Нинка до сих пор прийти в себя не может, не моется даже, а этот сам по себе и воет.

«Нинка» была вдовой тридцатилетнего Пети Тараканова, повесившегося на кухне у плиты, почти над супом, который поставила подогревать Наталья.

Вой же раздавался из комнатушки, соседней с кухней.

— В милицию надо, в милицию, — шипела старушка Нежнова.

А старичок Акимыч вставил:

— Это, — говорит, — смешно, но, как Петька Тараканов повесился, все тараканы у нас в квартере сбежали. Чисто стало…

— Ты что, очумел, что ли! — прервала его Наталья. — Думай, что думаешь, а ещё старичок…

— Он всегда со своей мистикой лезет, — добавила её сестра Катя.

— А что, я правду говорю, — осклабился Акимыч.

Опять раздался вой, но не такой истошный.

— Морду ему надо набить, — определился Никита Мраков.

— Вечности на вас нету, — ошеломлённо вставила вдруг двадцатилетняя Таня. — Его нельзя трогать.

Все вдруг затихли от таких слов. И вой из комнаты тоже прекратился.

— Так всегда, — заворчала Наталья. — Только хотим этому паразиту всё высказать, что-нибудь да случается, и настроение падает. Это ж надо такое сказать. Ты что, Таня?.. А у нас с сестрой, между прочим, комнаты с этим типом соседние, и суп с пылью от самоубийцы Тараканова нам с Катькой тоже пришлось есть, такие сейчас времена, — в её голосе появились слёзы. — Все мы такие здесь несчастные.

— Тебе суп с пылью от покойника пришлось хлебать, а не подумала о том, каково ему-то, повесившемуся, — вставил назойливый Акимыч. — Всё только о себе думаешь.

— А ты о ком? Что ж нам — о чертях, что ли, думать? — рассердилась Наталья.

— Ладно, пойдёмте, соседушки, ко мне водку пить, — углублённо сказал Женя Куликов, самый весёлый из них. — Пока нас всех не расселили, и пока жены нету дома.

Почти все отозвались на этот призыв. Таня, правда, исчезла, а Никита Мраков пошёл к себе, угрюмо постучав в дверь вывшего, но остальные впорхнули в гостеприимные две комнаты Жени Куликова, хорошо, кстати, обставленные. Мигом на столе оказалась водка, закуска и самовар.

Через полчасика из-за этой двери уже раздавалось разудалое, лихое пение. Особенно отличились сёстры. Правда, пели они в основном про безумие. Слышался звон бокалов, какой-то отвлечённый, даже, если можно так выразиться, абстрактный мат, поцелуи, хохот — и песни рекою, и веселие без конца и без краю.

— В таком веселии и забыться легко, — твердила Катя. — Я уже не знаю, где я.

Пение и пьяный шум тем временем смешивались тем же утробным воем из-за злополучной двери. Но он уже никому не мешал.

А за этой дверью по-барски раскидисто сидел в кресле он, Игорь Захаров, красивый человек лет тридцати, и выл.

Выл он периодически и иногда долго — но не от горя, а оттого, что ему очень везло в жизни. Во всяком случае, так считали соседи, хотя сами они не совсем понимали, в чём же ему конкретно везло. Выл Игорь Захаров порой громко, утробно, вдруг почти ревел, как медведь, настолько счастье, видимо, распирало его и доходило до самых глубин существа. Соседи видели, что Захаров не знал горя и в целом был нормален, а если воют не от горя, то, значит, от противоположного сильного чувства, от счастья, значит, хотя никто не знал, в чём оно у Игоря заключалось. Наверное, денег огрёб кучу, — думали некоторые.

Видим, что не от ужаса воет, не от тоски, а именно от удачи, — говорили соседи.

Это их и взбесило больше всего.

— Чево таким счастливым-то быть? — петушилась старушка Нежнова. — Какое же счастье такое ему привалило?

— Чуть-чуть придурочным всегда везёт, — отпарировал тогда Акимыч. — Поди, бабу мягкую на стороне нашёл, оттого и воет.

Но запретить вой был сложно, потому что Захаров по ночам редко выл, сон у него был здоровый, а днём он в своей комнате — хозяин, это понимали все, у других, бывало, телевизор летом из окон так воет — погромче Игоря, а протестовать нельзя.

И соседи угрюмо соглашались.

Но больше всего вой Захарова донимал Никиту Мракова — ведь и он сам был не без странностей. Ко времени, когда Игорь стал выть, в душе Мракова уже накопилось достаточно чёрных внутренних сновидений. Всех их не перечесть — такое их было множество, но стоит всё-таки указать, что душегубств у него и в мыслях никогда не было, но зато были нехорошие поступки, буйные покаяния, битьё стёкол, ночные кошмары, убийства тараканов, питие собственной крови, одичание и многое другое, не менее буйно-мрачное. Из всей этой цепи выделялась одна полная необычайность — та, что Никита Мраков луну, спутника нашего ночного, не выносил и даже не раз грозил ей кулаком из окна. Трудно сказать, в чём тут была неестественная причина, но специалисты поговаривали, что Мраков-де не любит луну, потому что считает, что там собираются души умерших, а душ умерших Мраков терпеть не мог. В этом была, конечно, его правда.

Так или иначе, но такой человек вряд ли мог бы примириться с воем Захарова.

И когда в комнатах Жени Куликова прекратилась пьянка и все разбрелись по своим углам, Никита Мраков проснулся в своей постели. Как назло, в окне далёким блином светилась луна. При её виде — таком отрешённом — Мраков слегка озверел. Убить луну не было никакой возможности, но на всякий случай Никита взял в руки топор. И стал, в ночной рубашке, белый весь, ходить по кругу в своей комнате, иногда бросая зверино-подозрительный взгляд на луну.

Наконец его измотало это хождение. Внезапно угрюмая мысль вошла в мозг. Никита приоткрыл дверь и вышел с топором в коммунальный коридор.

Взглянул в дальнее окошечко в нём: луны не было. Тогда Никита подошёл к двери Игоря Захарова и стал перед нею на колени, прислушиваясь, что, мол, там происходит внутри.

Воя, однако, не было. Но вой Игоря стоял в уме Мракова: такого он забыть не мог и где-то хотел отомстить.

Так прошло минут десять. Внутри комнаты Захарова была по-прежнему тишина. Тогда Мраков тихонько запел сам что-то дальне-тоскливое, про речки. За дверью послышался шорох: Игорь проснулся. Он осторожно подошёл к двери и, не боясь, открыл её, остолбенев: перед ним на коленях, в ночной рубашке и с топором в руке, стоял Никита Мраков.

— Ты что, Никит? — ошеломлённо спросил Игорь.

Никита молчал.

— Извиниться, что ли, пришёл за свою ярость? — пробормотал Захаров. — Но почему с топором?

Никита встал на ноги.

— Пусти к себе, Игорь, — мрачно сказал он.

— Ну что ж, проходи, коль душа не в порядке, — был ответ.

Мраков тихо вошёл в комнату, увидел в окне луну, выругался и сел за стол.

Игорь хотел было полезть в шкаф за бутылкой, но Мраков предупредил:

— Не до веселия сейчас.

Игорь подсел к столу. Мраков сразу приступил к делу, положив на стол рядом с собой топор:

— Я тебе прямо скажу, Игорь, мы все понимаем, что ты воешь не от горя, а от счастья, от какой-то удачи, потому что горя в тебе, сколько ни гляди, нет… Так вот, ответь: верно мы думаем или нет?..

— Верно всё это, Никит, — тихо ответил Захаров.

Мраков так же тихо взял в руки топор.

— А теперь ответь, вот этого мы совсем не понимаем, от какого счастья ты воешь, Игорёк, а?.. Что ты, бабу невероятную тайком нашёл или чемодан с баксами?.. Ответь.

— Да нет, какое, — Захаров даже сморщился. — Что ж по такому поводу выть-то?.. Мало ли у кого баба хорошая или баксов полно — так ведь никто не воет из-за того. Пустяки всё это.

Мраков пристально на него посмотрел.

— Может, ты какое физическое открытие сделал? На весь мир?

— Ни-ни, даже желания не было.

— Может, в секту вступил?

— Ещё что, — возразил Игорь.

— Может, ты замочил кого, Захаров, — сдавленно выдохнул Мраков. — Ну, хотя бы из тех, кого сильно не любишь…

— Ну ты скажешь, Мраков, — отмахнулся Игорь. — Да я муху и ту жалею…

Мраков вздохнул.

— Так ответь.

Игорь, помолчав, проговорил:

— Не вместишь ты этого, Никит.

— Я нее вмещу? — Мраков рассвирепел и опустился с топором на колени перед Захаровым. — Игорь, да я ведь побить тебя хотел, ей-богу, но не потому, что ты всем мешаешь своим воем.

— А почему? — тупо спросил Захаров.

— А потому, что, во-первых, я счастье ненавижу, а во-вторых, ты не говоришь никому, отчего ты счастлив… А это всё меня мучает.

Игорь отключенно посмотрел в глаза Мракову.

— Значит, ты мученик, Никита, вот ты кто…

— Пускай, — горько ответил Мраков.

— Ну, тогда из уважения к твоему мучению я скажу. Вою я от счастия быть, от счастия, что я есть и, наверное, всё время буду. От самого себя я вою, от счастия своего бытия, что я существую… Сижу на стуле, гляжу в свою душу, в то, что внутри, и вою от дикого счастия, которое меня распирает от того, что я есть…

Мраков обомлел и даже раскрыл рот.

— Вот оно что? — ахнул он. — А я-то думал…

— Ну, теперь ты меня побьёшь? — тихо спросил Захаров.

— Да ты что, Игорь? — выкрикнул Мраков. — Гляди!

И он со всей силы бросил топор в сторону, тот полетел и в куски разбил зеркало: у Игоря стоял в углу зеркальный шкаф. Осколки посыпались на грязный пол.

Захаров никак не среагировал, точно ему шкаф был безразличен.

— Об одном только прошу, Игорь, — и Мраков поклонился ему в ноги. — Научи!

— Чему ж тебя научить, Никита? — Захаров нежно погладил лохматую голову Мракова. — Выть от счастья, что я есть или что ты есть?

— Конечно, от того, что я есть, — страстно выговорил Мраков. — Но это трудно сделать.

— Почему?

— Ты сам знаешь. Тоскую я много.

— О чём же ты тоскуешь, Никита?

И Захаров опять погладил Мракова по голове.

— По луне, к примеру. Что я не могу её пришибить.

— Это очень серьёзно, Никита, если так, — посерел Игорь. — А ещё что?

— От дыры в душе своей. Тёмной дыры.

— Это ещё серьёзней, Мраков.

И Захаров погладил Никиту по скуле.

— Но я свою тоску люблю, Игорь, — заметил Никита.

— А вот это втройне серьёзней, Мраков.

— Выходит, три главные причины?

— Три главные, если ты мне ещё чего-то недоговорил…

Мраков заплакал. Захаров обнял его за тоскливую, шарообразную голову и поцеловал в лоб.

— Я буду обучать тебя, Никита, — прошептал он. — Каждой ночью теперь приходи ко мне. Я обучу тебя счастью от того, что ты есть…

— Спасибо, Игорь, — пробормотал Мраков и исподлобья взглянул на луну.

Они поцеловались три раза. Мраков встал на ноги, и они расстались на этом.

С этого времени началось обучение Мракова счастию собственного бытия. Слух об этом сразу распространился по коммунальной квартире, и все как-то сразу затихли, узнав, что воет Игорь не от удачи и всяких пустяков, а от себя самого, от счастия, что он есть. Это моментально и в лучшую сторону изменило к нему отношение соседей.

— Что он, жлоб какой-нибудь поганый, чтоб быть счастливым от денег и тому подобных эдаких успехов, — говорил на кухне Акимыч. — Если он от своего нутра счастлив, значит, он наш человек.

— Не просто от нутра, а от духа, от сознания внутри, — поправила его золотоволосая Таня.

— Ну, ты у нас вообще эдакая… Хорошая, — неопределённо возразил Акимыч. — Ишь куда повела…

— Мы с сестрой завсегда несчастные были, — чуть-чуть заплаканно высказалась Наталья. — А всё равно, где-то мы счастливые. Потому что есть во всех нас что-то такое…

— Пусть Никита скорей обучится у Игоря, как получать счастие от самого себя, от того, что ты есть, — вставила её сестра Катя.

Старушка Нежнова так и юркнула к себе в комнатушку от таких разговоров, а Жени Куликова на кухне не было.

Воцарилось молчание.

А потом старушонка высунулась, приоткрыв слегка свою дверь.

— И пущай скорее обучает! — тоненько прозвенела она. — А то вон Петя-то Тараканов повесился над плитой в кухне, а если б научили — то и сейчас бы он жил и пиво пил… Как бы не опоздать с этим-то обучением!

Никита Мраков, который сидел во время этого разговору посередине кухни на столе, покачал головой и задумчиво буркнул:

— Нет, Петю Тараканова уже ничто не могло спасти. У него ум другой был.

Акимыч так и подпрыгнул:

— А я и говорил! Раз после его смерти тараканы разбежались — значит, он особый человек был!

Никита добавил:

— Я хотел с ним дружить, но он меня боялся и всё время говорил: больно мрачен ты, Никитушка!

И с этого дня началось обучение Никиты. Происходило оно ночью, и особенно успешны были безлунные. В первые ночи Игорь, прильнув к уху Никиты, что-то долго-долго ему шептал. А потом пошло, но не совсем как по маслу.

Главную суть Никита вроде бы ухватил и однажды передал это самому себе вслух в таких словах:

— Значит, внутри нас есть такая жизнь, которая сама по себе есть тайное благо, не умирает она никогда, всё сгниёт, а она — нет… И ежели её ухватить и понять, то будешь выть, если…

И тогда, наконец, Никита насторожился и спросил Игоря:

— А почему же ты рекомендуешь выть, Захаров?

— Чтобы не сойти с ума от счастия внутри, вот почему, — тихо и проникновенно ответил ему Игорь. — И ты, Никита, тоже со временем выть будешь… Иначе ненароком свихнёшься, узнав, какое в тебе есть бытие.

И на седьмую ночь Мраков, кое-что осознав, завыл.

Все спали, дело было глубокой ночью. Два необъяснимых и сверхчеловеческих воя раздавались из одинокой комнаты Захарова. Была она на втором этаже, и на уличных псов этот вой мистического счастья навёл сверхъестественный ужас, и они разбежались куда попало. Но люди вокруг не просыпались. Выли они так, Захаров и Мраков, около часа. Но в вой Никиты иногда входили искусственные нотки.

И Игорь заметил потом:

— Я чувствую, что сомневаешься ты, Никита, что счастие и блаженство твоё — внутри тебя и ни от чего не зависят. По вою твоему это ощущаю…

— Не в етом дело, — наклонил голову Никита. — Не в сомнении заноза, Игорь. Мрак я люблю, вот что… А в счастии мрака нет…

— Это очень серьёзно, — ответил Игорь. — Но мрак мы подавим.

— Зачем? — удивился Никита.

— Чтоб ты полностью, но веки вечный счастлив был.

— Зачем?

Но Захаров снова повторял ему учение о созерцании внутреннего бытия и осознавании его. Через месяц Мраков оставил свою недоброжелательность к луне и не обращал на неё внимания.

— А тёмную дыру в душе твоей мы зашьём, — таинственно улыбался ему по ночам Игорь. — И никто оттуда не появится, и никто туда не провалится… Ладушки?!

— Ладушки! — смиренно отвечал уже изменившийся в чём-то Мраков.

И вой их двойной становился всё чище и просветлённей.

Но даже и тогда импульс мрака вдруг охватывал Никиту, даже посреди обучения.

— Я тебе и объяснить это не могу, Игорь, — сказал однажды ему Никита, покаявшись. — Самое крутое во мне — это когда я пить собственную кровь хочу.

— Ужас! — как-то светло ответил Игорь.

— Это бывает так. Запрусь, бывало, я у себя в комнате, — продолжал Мраков. — Вылью из себя полстакана крови как бы себе на опохмел. И выпью, не откажусь.

— А дальше что?

— А дальше дело не просто в крови, Игорь, — угрюмо ответил Мраков. — Сознаю я вдруг, что это не только кровь моя вылилась, а какой-то провал в душе обнажился, и из провала этого тени жуткие в душу мою входят.

— Какие?

— Тени совсем мне ещё не понятного и не известного. И поглотят они меня, боюсь. Но ведь я люблю их в то же время, Игорь. По-особому люблю, по-страшному. И как только эта страшная любовь мной овладевает, они опять уходят — в чёрную дыру души моей бесконечной… В животе — кровь, в душе — бездна, провал… Вот так-то, Игорь. Не ожидал эдакого от меня?

И Мраков замолчал. Захаров обнял его и сказал:

— Велик ты, Никита, велик!.. Пусть только об этом никто не знает… Пусть принимают тебя за… А работать будем дальше.

Так открылся ему Мраков.

Соседи уже стали беспокоиться: как, мол, идёт учение и не пора ли Никите им эти тайны о внутреннем бытии передать… Но Мраков пока всё отклонял и отклонял.

— Рано ещё, детки, — говорил он.

…Но с тех пор обучение Мракова стало продвигаться успешней. Его угрюмое лицо просияло тайным блаженством. Но бездну в душе его Игорь закрыть не мог…

И ночью во время глубинного сновидения чей-то голос возник, и раздалось:

— Оставь, оставь провал этот в душе его навсегда. Пусть будет и то, и это. И неописуемое Бессмертие, и провал в Неизвестное. Так надо. И закрыть этот провал невозможно.

Захаров, ошеломлённый, проснулся и встал.

…Немного спустя Никита Мраков обрёл то вечное Счастье, которое искал, но провал остался, как и поведал Голос.

— Так надо, Никита, — сказал ему Захаров. — Не бойся жить в двух разных измерениях.

Через два дня Мраков вышел на кухню и объявил соседям, что его обучение закончено. И что он может теперь загадочно обучить других, кто захочет, бессмертной внутренней Жизни, тайному Благу и Счастью, которое не зависит от удач или неудач и ни от чего внешнего, что случается в земной жизни, потому что даже сама Смерть здесь не помеха.

Все чуть с ума не сошли от радости. Акимыч, Катя и Наталья пустились в невиданный пляс. Старушка Нежнова плакала, превращая свой плач в любовь к людям. Только Таня на всё это спокойно улыбалась: она и без Захарова, сама по себе, знала о тайном благе.